ГЛАВА 8

Выходной выдался холодным и дождливым. Моросил нудный мелкий дождь. Весеннее небо было затянуто серыми рваными тучами. Они встретились как всегда – под аркой между домами. Долго стояли, обнявшись. Их жизнь превратилась в череду выходных. В рабочие дни Лика по-прежнему направлялась после работы домой. Анатолий ничего не знал и даже не подозревал, у него в самом разгаре шли апробации тезисов его докторской, он настолько погрузился в эту суматоху, что, казалось, ничего не замечал вокруг. Какое-то время он возмущался, что Лика стала совершенно равнодушна к его персоне, и свекровь его накрутила, капая ежедневно, что за жена такая, совсем мужу внимания не уделяет, не помогает, занята своими никому не нужными переводами и семью совсем забросила. Лика лишь пожимала плечами. Ей было удивительно, что они только сейчас почувствовали, насколько она им чужая. Ей-то это стало ясно уже давно, просто все казалось таким размытым, нечетким, как рисунки на песке после дождя. Она не понимала, отчего ей было так грустно. И скучно. Именно скучно жить. А вот с Мишей стало все понятно. Сразу. Ее не волновали вопросы нравственности. О какой нравственности может идти речь, когда любишь? В такие моменты только любовь кажется правой. Только к ней прислушивается сердце. Толик – холодный, чужой. Миша – родной, теплый. Все просто, больше этого ей не нужны были объяснения. В начале января она сказала Анатолию, что хочет уехать к маме.
- Зачем? – удивился он.
- Но как же, ты же сам говорил, что после праздников я могу к ней съездить.
- И надолго собираешься?
- На дня три. А может на дольше. Тебе не кажется, что мы несколько выдохлись?
- В каком смысле?
- Не знаю, как объяснить… Ты спокойно можешь прожить без меня, а я – без тебя. Мы уже давно не вместе, тебе так не кажется?
Толик сморщил лоб. Он терпеть не мог выяснять отношения. И терпеть не мог сложности в семейной жизни. Он настолько был поглощен работой, что все остальные факторы воспринимались им, как дополняющие, но никак не основные проблемы, требующие его участия. К тому же, увидев расстроенное, но в тоже время решительное лицо Лики, он вдруг испугался, что это не просто каприз, а серьезное решение.
- Лика, ну зачем ты так? Съезди на пару деньков, вернись, потом все обсудим. Ты просто соскучилась по маме, да? Поэтому и лезут в голову всякие нелогичные решения. Я не вижу никакой обоснованной базы для твоих слов.
Ее позабавило, что даже в такой ситуации он апеллировал научными выражениями. Он выглядел растерянным, озадаченным. Схватил свой спрей с сальбутамолом, прыснул, вдохнул. Он с детства страдал астмой, приступы, к счастью, случались довольно редко. Он знал о своем состоянии и всегда держал под рукой лекарство, пара вдохов – и приступ купировался, едва начавшись. Чаще всего приступы случались на нервной почве, перед важным докладом, перед испытаниями. Дома Лика видела его с баллончиком в руках крайне редко. Неужели наконец-то что-то пробило его, наконец-то он заметил, что его жена чем-то озабочена? Неужели огорчился? Даже испуг появился в глазах. Ей стало его жалко.
После возвращения от мамы разговора вновь не получилось. Анатолий попросил отсрочки – подождать до его защиты, потом что-то решать. Они превратились просто в людей, делящих одну жилплощадь. Иногда перекидывались парой слов, иногда даже ужинали вместе. Как друг Толик оказался куда более интересен, чем как муж. Когда она перестала ожидать от него внимания и нежности, она вновь увидела в нем умного, интеллигентного мужчину, всецело охваченного огнем науки.
Несмотря на негласный пакт о независимости, принятый между Ликой и Анатолием, афишировать свои отношения с Мишей она пока не решалась. Не хотелось оказаться вывалянной в грязи сплетен и ханжеских осуждений. Не хотелось ранить Толика преждевременно, не хотелось осложнять и так непростую жизнь.
- Я трусиха, да? – спрашивала она Мишу. – Я слабая, трусливая женщина, я не могу встать и громко заявить, что я люблю тебя. Я отчаянно трушу, за всех нас трушу, как оно все сложится?
- Замечательно все сложится, Лика. Я готов хоть сейчас украсть тебя у всех и объявить всему свету, как я тебя люблю.
- Знаю, милый. Но я не могу. Дай мне время. Дай мне время преодолеть страх и дождаться, когда все утрясется. Вот защитится Толик, и мы непременно все решим. Он хороший человек, не заслужил, чтобы я ему все испортила сейчас. Ты ведь понимаешь?
Миша не понимал. Но соглашался. Потому что с Ликой он не мог не согласиться. Он целовал ее в макушку и вдыхал аромат ее волос. И продолжал ждать воскресные дни, когда она убегала из дому «давать частные уроки английского языка». Погода редко баловала их. Они ждали настоящей, теплой весны, а она все не наступала, посылая вместо теплого солнышка серые дождевые тучи и холодный ветер.


- Ну, и денек выдался. Всю неделю ждешь, как праздника, а потом стоишь под дождем и не знаешь, что делать.
Миша обнял ее покрепче, защищая от мокрого ветра.
- Что делать-то будем? Куда направим свои стопы?
- Не знаю, - отозвалась Лика, ежась от холода. – Вот уж правда – не везет нам с погодой. Может кто-то там наверху против нашей любви?
- Вот еще. Пусть только попробуют!
Миша погрозил кулаком небу. Лика улыбнулась.
- Может, ты и дождь остановишь своим кулаком?
- Нет, дождь не остановлю. А вот билеты в кино можно купить. Ты как?
- Не хочется. Снова слушать, как вокруг пакетами шелестят и чипсами хрустят. Уж лучше просто посидеть под аркой и послушать дождь.
- Целый день? Не окоченеем тут? Так, - оживился он, - знаешь что, давай-ка съездим к одному моему старому приятелю. Это интереснее и намного лучше, чем заработать насморк.
Он шмыгнул носом.
- Слышишь, я уже кажется подхватил.
- Не велика трагедия! – засмеялась Лика. – Не смертельно.
- Тебе не смертельно, а как я теперь буду наслаждаться твоими духами? Хорошо, что я не дегустатор, а то бы полный каюк! Помню, был один старый фильм про дегустатора, духи нюхал мужик, работа такая у него была. Во время скандала нос ему одна стерва поцарапала, и он из-за этого нюх потерял. Расстроился – ужас. Прямо как я сейчас.
Лика залилась веселым смехом.
- Какой дегустатор, Миш? Какой нюх? Нюх у собак! У людей – обоняние. И дегустаторы – это те, кто пробуют, а те, кто нюхают – нюхачи.
- Ну, пусть обоняние, хотя по-моему какая разница. – пожал плечами Миша, ничуть не смутившись. - Так ты тоже этот фильм видела?
- Еще бы. Мужика того, между прочим, мой любимый литовский актер играл - Юозас Будрайтис.
- Сильно любимый? Сильно-сильно?
- Еще чего не хватало – ревнуешь?
- Кончено. Даже к дождю ревную, потому что он все время на твоих губах капли оставляет.
Лика смотрела на него и в который раз удивлялась – как в нем сочетались простота и даже наивность с такой чуткой нежностью и романтикой?
- Не волнуйся, дорогой. Я тебя и с насморком люблю и никому никогда не отдам.
Она провела рукой по его щеке.
- Ты славный. Ты такой славный, Мишка. Я тебя так люблю.
- О, хвала Всевышнему! Он услышал мою мольбу!
- Слушай, я сейчас и правда простужусь. У тебя, кажется, появилась идея? Или передумал уже?
- Айн момэнт, сударыня! Где-то у меня был его телефончик, правда, тыщу лет ему не звонил, - Миша извлек из кармана записную книжку и стал ее перелистывать.
- Ага, вот он! Сейчас мы ему звякнем из «автомата». Он наверняка дома. Кирюха не любит нигде шляться, по характеру отпетый домосед. Так у нас есть все шансы.
Выйдя на улицу, они быстрым шагом дошли до ближайшего телефона-автомата. В кабинке стоял неприятный запах мочи.
- Вот, козлы! – выругался, морщась, Миша. – Троглодиты какие-то, другого места как будто нельзя было найти! Полнейший дебилизм! Хорошо хоть, трубку не оторвали, скоты!
Лика молчала. Она не любила, когда Миша ругался. Она вообще не любила жестких выражений и агрессии. Но представить Мишу без «что в голове, то и на языке» было невозможно. И она понимала, что стоит за этим, и не сердилась.
Миша разговаривал по телефону и смотрел через окно будки на одиноко стоящую под зонтом Лику. Она казалась хрупкой и абсолютно беззащитной. Он не настаивал на афишировании их любви именно по этой причине - он боялся за нее. За то, что она не выдержит напора злобной толпы. За то, что боль окажется для нее слишком сильна. И он соглашался мотаться, как подростки, по чужим квартирам, прятаться, скрывать, любить урывками, вымаливать у судьбы счастливые моменты, лишь бы оградить ее от боли. Ему было мало дела до ее пингвина-мужа, только ради нее он был согласен ждать. Пусть сама решит, когда. Пусть сама подберет момент. Он просто будет рядом.
Он вышел и телефонной будки.
- Все в порядке! Кирилл дома! Ждет нас. Едем!
- Что, так вот просто заявимся, с пустыми руками? Миша, как-то не удобно.
- Не удобно на потолке спать, а мы купим бутылочку хорошего вина, шоколадных конфет. «Кара-кум» - его слабость. Он, знаешь, такой сластена!
- Ты так хорошо его знаешь?
- Кирилла? Да с самого детства! Мировой парень, со странностями, конечно, немного. Не такой как все.
- Что имеешь в виду?
- Увидишь. Но это все не важно. Главное, друг он надежный, а остальное – чепуха.

ГЛАВА 1

Редакция 16.04.07

© Сергей Аксу
© Ника Муратова


Дочку мою я сейчас разбужу,
В серые глазки ее погляжу.
А за окном шелестят тополя:
Нет на земле твоего короля…

«Сероглазый король» А.Ахматова


ГЛАВА 1

Четырехэтажка протяжно завывала, будто сказочный дикий зверь, продуваемая ветром через закопченные глазницы окон. Ута неподвижно лежала, свернувшись калачиком, на детском пыльном матрасе в углу у оконного проема. Это место ей нравилось: отличный обзор, все как на ладони. Хотя «лежка» не из самых лучших, даже, можно сказать, из опасных. Отходов почти никаких, если не считать огромную пробоину в стене в одной из квартир на третьем этаже, выводящую в соседний подъезд.
Она достала пачку «Данхила», закурила, с наслаждением затягиваясь. В голову почему-то лезли мрачные мысли. А это хуже всего, выбивает из колеи. Начинаешь нервничать, суетиться, делать ошибки. Работа, естественно, насмарку. А малейшая ошибка в ее положении может стоить головы. И в мозгу неустанно свербит: « Самое дорогое в жизни - глупость». Притушив окурок, она спрятала его в полиэтиленовый пакет, где уже звякали две вчерашние стреляные гильзы. Даже для экскрементов и мусора у нее был специальный пакет. Она ни где не должна оставлять после себя никаких следов. Это главное неукоснительное правило, которому она следовала всегда.
Она ждала приближения сумерек. Это было самое удобное для охоты время. После выстрела, как всегда – паника, потом начинают шевелиться, прочесывать, «зачищать». А в наступившей темноте вряд ли кто сюда сунется. Самим же дороже встанет. Двумя этажами ниже незваных гостей ждет пара искусно установленных Расулом «растяжек».
Она придвинула винтовку поближе к себе, напряженно вслушиваясь в завывание ветра, гуляющего по крыше, по заброшенному мертвому зданию с убитыми глазницами.
Уте вспомнились далекий заснеженный в это время года Тарту, поседевшая рано мать, родной университет, в котором училась, и надо сказать, неплохо училась. Почему же она здесь? В этой проклятой богом «дыре». В этой поганой холодной коробке, продуваемой насквозь холодным промозглым ветром, на грязном рваном матрасе, разостланном на захламленном цементном полу. Да, она и не Ута вовсе! Здесь она для всех Фатима!
Почему она здесь? Что привело ее сюда? Лютая ненависть? Месть? Деньги? Наверное, и то и другое, и третье. Ненависть к русским, переданная с молоком матери. Месть за убитого на Восточном фронте под Волховым деда, который воевал против частей Красной армии в группе «лесных братьев» под командованием своего земляка, Альфонса Ребане, потом в легендарной разведгруппе «Эрна», входящей в состав войск СС. За многострадальную его семью, что репрессировали после войны проклятые «коммуняки» и выслали в далекое Забайкалье. Месть за мамину четырехлетнюю сестренку, которая умерла в суровую зиму в далекой захолустной сибирской деревеньке. Наконец, месть за Хельгу, любимую подругу, почти сестру, с которой на соревнованиях разного уровня пробежала на лыжах не один десяток тысяч километров, которую в 95-ом в Грозном озверевшие солдаты, мстя за убитых товарищей, разорвали бэтээрами.
А что же деньги? Да, конечно, и деньги! Что скрывать. Она неплохо заработала на той и на этой войне, отстреливая из засады русских офицеров и солдат. За это платили. И платили не плохо. Платили «зелеными». После первой чеченской она прекрасно устроилась в Германии в Гамбурге, тренером по стрельбе. Часто приезжала к старенькой матери и родственникам в Эстонию с полными руками подарков. Они были рады за нее. Считали, что ее жизнь удалась, что она имеет хорошую любимую работу, что она вышла за границей удачно замуж. Замуж? Ха! Ха! Ха! Да она терпеть не может этих вонючих скотов, волосатых грубых мужиков. Она всегда испытывала к ним отвращение. Началось с того, как на одной из студенческих вечеринок ее пьяную пытались изнасиловать двое однокурсников. До сих пор она испытывает омерзение и покрывается «гусиной кожей», вспоминая их слюнявые губы и потные суетливые руки, ползающие словно осьминоги по ее стройному телу.
Подкатывался и здесь один молодой чеченец, красавец Рустам, думал, наверное, что неотразим, как Парис. Рассчитывал, видно, что она тут же кинется ему в объятия, забыв обо всем на свете. Но она отшила его. Потом он опять на одной из конспиративных квартир, где они вместе скрывались, попытался позволить себе лишнее и силой овладеть ею. Ей надоели его домогательства и она пожаловалась Исе. После чего боевики боялись посмотреть в ее сторону, не то что дотронуться пальцем. Иса, правая рука эмира Абу Джафара, его слово в отряде закон. Никто не смеет перечить ему. Иначе – жестокая смерть!
Она была всегда осторожной во всем, даже в своих привязанностях, и уж тем более в убийствах, в отличие от Хельги, за что та и поплатилась. Ута старалась в день делать не более двух выстрелов, это было как бы неписаным правилом для нее, гарантией ее безопасности. Хельга же, стреляя, входила в такой раж, что уже не могла остановиться. Она была азартным человеком и отменным стрелком. Президент Джохар Дудаев высоко ценил их дуэт. Хельга получала от «охоты» не только порцию адреналина, но и огромное наслаждение, сродни оргазму. Она буквально издевалась, играя со своими жертвами. Поочередно вгоняла пули в конечности солдатам, и когда те уже не могли двигаться и ползти, пятым выстрелом ставила окончательную точку на чьей-нибудь жизни.
Ута бережно извлекла винтовку из чехла. Прицел и ствол для маскировки были обмотаны тряпьем.
- Ишак, вонючий! – проронила она вслух, вспомнив, как Рамзан, эта волосатая грубая горилла, в пещере в темноте нечаянно уронил на ее винтовку ящик с боеприпасами, при этом разбив вдребезги ночной прицел. Что тогда было, трудно передать словами. Иса, рассвирепев, чуть не замочил боевика на месте. В базовом лагере под Ножай-Юртом были четыре снайпера: она, украинец Микола Ковтун из Львова, одноглазый афганец Абдулла и молодая чеченка Зухра. С молчаливой дикой Зухрой ей трудно было найти общий язык, та шарахалась от нее, как затравленный зверек, сверкая в испуге большими карими глазами, да она особенно и не стремилась к контакту с этой дикаркой. С тупым грязным арабом тем более. Что может быть общего у отличницы университета с темным немытым туземцем? С Миколой же у них сложились нормальные деловые отношения, можно сказать, даже дружеские, но не больше. Парень он был из себя видный, с внушительным послужным списком. Когда-то служил в спецназе в Афгане, потом воевал в Приднестровье, Карабахе, на Балканах. Ковтун неоднократно предлагал ей работать в паре, но она отказывалась, слишком опасно, Лучше надеяться только на себя. Так вернее. Чем платить жизнью за чужие ошибки.
Ей часто снились смеющаяся румяная Хельга в белой вязаной шапочке с красным орнаментом, с лыжами на плече, горящий разрушенный Грозный, соревнования по биатлону. Как она бежит, задыхаясь и преодолевая крутые подъемы, спуски, резкие повороты. Как пытается собраться на рубеже огня. Легла! Ноги в стороны! В упор! Подвела мушку! Выдохнуть! Задержать дыхание! Плавно нажать на спусковой крючок! Бах! Передернула пальцем затвор! Бах! Выдохнуть! Собраться! Плавно затвор! Бах! Пелена перед глазами! Бах! Стучит сердце! Вырывается из груди! Выдохнула! Еще раз выдохнула! Соберись же! Бах! Черт побери! В молоко! Четыре мишени закрылись, пятая же пялится на нее, смеясь, черным кружочком! Вскочила! Винтовку за спину! Где палки?! Штрафной круг! Быстрее! Еще быстрее! Маргус загрызет после соревнований! Будет пилить весь день! Всю неделю! Бежать!
Ута достала из рюкзака термос. Надо подкрепиться, а то без движения совсем можно окоченеть от холода. Как стемнеет за ней придет Расул, невысокий хмурый чеченец лет тридцати пяти, который снимет растяжки и отведет ее на ночевку к кому-нибудь из чеченцев, в надежное место. А на рассвете она вновь выйдет на «охоту», но уже далеко отсюда.
Пока не стемнело, она решила проверить еще раз свои записи, достала из нагрудного кармана блокнотик в дорогом кожаном переплете, где вела свои расчеты. Последнюю запись она сделала вчера, а предпоследнюю три дня назад, когда сняла солдатика, загружавшего на «Урал» бачки с едой и фляги. Это было в трех километрах отсюда, у блокпоста за мостом. Пуля на излете ужалила паренька точно между лопаток. Она видела, как он, дернувшись, выронил из рук флягу и рухнул на землю. Второй солдат, что принимал у него груз, дико заорав, тут же упал на дно кузова и в испуге забился в дальний угол. Машина рванула стремительно с места, оставив убитого лежащим в глубокой колее. Для нее он был всего лишь отметкой в блокноте. Его жизнь исчислялась для Уты в хрустящих купюрах. Целой пачке купюр. Если бы она осознавала, вереницу скольких покалеченных судеб влечет за собой ее меткая пуля, она могла бы смело просить больше.